В статье исследуется роль гор и горной среды в жизнедеятельности человека, фор-
мировании менталитета горцев, представления о мироустройстве и его миропони-
мания, «образа мира» горцев. Автор рассматривает оригинальную систему вглядов
российского ученого Г.Д. Гачева и его методологию прочтения книги бытия народов
Азербайджана, Армении, Грузии и Болгарии, его представления об исламе. Освеще-
ние этих проблем дополняет материал по Дагестану.
Ключевые слова: горы, горцы, менталитет, Кавказ, Болгария, ислам, Г.Д. Гачев.

Последние десятилетия свидетельствуют о всё возрастающем зна-
чении гор как глобальной экосистемы — источника экономических,
культурных и экологических ресурсов мирового сообщества. По дан-
ным Центра ООН по изучению общего будущего землян (Center for our
common Future, 1993), горные экосистемы занимают более 25% поверх-
ности земли и являются местом обитания 12% мирового населения, из
миллиарда бедного населения планеты 800 млн. людей живет в горах.
Горы обеспечивают пресной водой почти половину человечества 1, яв-
ляются уникальными центрами этнического, культурного и биологиче-
ского разнообразия, кладовыми гидроэнергетических и минеральных
ресурсов. Горы в ХХI в. будут напрямую определять качество жизни
более чем половины населения Земли, что, несомненно, отразится на
темпах и качестве развития человечества в целом. Горы — источник воз-
обновляемых энергетических ресурсов и сырья, представляющих инте-
рес для экономики в целом. Их основные потребители отнюдь не жите-
ли гор, а равнинные экономически развитые регионы.
Не случайно с 2003 г. по распоряжению ЮНЕСКО весь мир еже-
годно 11 декабря отмечает Международный день гор. Многие горные
вершины занесены в список всемирного наследия ЮНЕСКО и находят-
ся под защитой этой организации, так как горные системы одновремен-
но и сложны, и хрупки. По определению «Европейской Хартии горных
регионов», утвержденной Советом Европы в 1995 г. (ст. 2), горы явля-
ются домом крайне оригинальных и ценных цивилизаций.
1 России нужна государственная политика развития горных регионов.
Соотношение в триаде природа-человек-социум (общество) нача-
ли рассматривать в полном объеме совсем недавно. До этого был попу-
лярен лозунг «Человек — царь природы» и фраза-лозунг И.В. Мичурина:
«Мы не можем ждать милостей от природы. Взять их у неё — наша зада-
ча!», ставшая символом потребительского отношения человечества к
природе, в нашем случае — к горам, которые на сегодняшний день вхо-
дят в список 25 самых уязвимых регионов на всей территории Земли.
Приведенные данные весьма красноречиво указывают на актуаль-
ность фактически любой проблемы, связанной с горами и горским насе-
лением. Образно говоря, количество больших и малых проблем у ко-
ренных жителей высокогорья сопоставимо с численностью горных
пиков-многотысячников. Причем некоторые проблемы горцев «засты-
ли» как вечные ледники и требуют скорейшей «разморозки», что, разу-
меется, весьма нежелательно для настоящих ледников горных систем.
Горы — величественные и прекрасные создания природы — осваи-
вались человеком, начиная примерно с эпохи палеолита. Несмотря на
экстремальные условия проживания и хозяйственной деятельности, лю-
ди издревле стремились овладеть богатейшими дарами природных ис-
полинов. В процессе жизнедеятельности у каждого народа сложилась
своя картина мира и шкала ценностей, которыми человек руководству-
ется в своем поведении. Среда обитания сформировала образ жизни, ряд
особых черт характера, присущих всем горцам, независимо от их гео-
графического местонахождения — будь то Кавказские горы или Гималаи,
Пиренейские или Апеннинские горы, Памир, Анды и т.д. Вместе с тем
история дисперсного заселения и этнокультурное разнообразие высоко-
горных районов дают чрезвычайно широкий диапазон различий и кон-
трастов, обусловленных различиями природно-климатических зон. От
этого зависела история непрерывного освоения и расселения в горах,
обеспеченность необходимыми для жизни ресурсами и способ управле-
ния ими, а в конечном итоге — культура, традиции и менталитет народа.
Очеловечивая горы, люди приписывают им хорошее и плохое
настроение — они, как и люди, бывают молодые и старые, добрые и
хмурые, приветливые и грозные. Древние, как сама вечность, прекрас-
ные и загадочные, завораживающие разум и сердце, горы не оставляют
равнодушным ни одного человека. Возможно, в этом заключается одна
из самых притягательных сил гор. Существуют гипотезы, согласно ко-
торым мы все — «люди с гор», что горы — прародина человека.

За право называться родиной человека «спорят» горы Кавказа, Центральной и Южной Азии, горы и плоскогорья Центральной Африки. Учеными давно подмечено совпадение
во времени фаз горообразования с периодами массового вымирания
прежних и возникновения новых флор и фаун.
В картине мироздания землян горы занимают особое место. Ми-
фологичность сознания древнего человека определила мифологичность
пространственных образов. Мир видимый становится и миром образ-
ным. Наши далекие предки считали, что громады, подпирающие облака,
созданы богами или духами. Люди чтили горы и даже боялись их, счи-
тая жилищем богов, поклонялись им, верили, что боги создали горы для
того, чтобы поддерживать небесный свод. В легендах, сказаниях и ми-
фах (один из познавательных механизмов сознания) многих народов
горы считались вместилищем тайного царства мертвых или местом, где
в таинственных пещерах спят таким же таинственным сном короли, ца-
ри и герои, чтобы однажды проснуться и восстановить на земле спра-
ведливость или освободить отечество от врагов. Среди многих гор, об-
ретших в течение веков святость и определенный священный ореол,
назовем только Эверест/Джомолунгму в Гималаях, именуемую еще как
«божественная мать Миpа» (местные народы называют его Сагарматха,
что значит «макушка мира») и Кавказ, где на вершине горы Эльбрус,
согласно легенде, был прикован богами Прометей за то, что похитил
для людей огонь с Олимпа. Кавказ упоминается в Библии и как место
спасения человечества от потопа (в частности, гора Арарат).
У многих народов «Гора Небесная» (как противопоставление под-
земному Аду) — это свод (арка) небес, над которым высится трон Госпо-
да, Творца всего сущего. У античных греков гора — это обитель богов,
прежде всего тех, которые покровительствуют плодородию; место веч-
ной любви, но также и место для погребения погибших героев. Гора в
различных древних верованиях была символом — как плодородия и пло-
довитости, так и бесплодия. Эти и подобные им противоречия во мно-
гом объясняются иным миропониманием равнинно-земледельческих
народов, которых ошеломляло скопление грандиозных скалистых мас-
сивов, создававших впечатление, будто земля хочет достать до неба…
Объяснение этому Г.Д. Гачев видит в том, что на Кавказе в миро-
понимании вроде бы «не должна действовать модель Мирового дерева»,
т.к. «Небо умалено здесь — заслонено горными пиками… Небо уступает
часть своей власти и мощи и смысла — ГОРАМ». Вместо мякоти Дерева
«здесь жесткость Горы-камня». Но поскольку «Человек — срединен
между Небом и Землей, то и Горы — тоже таковы: братья человеку. Так
же и Дерево — брат ему, и мудрость равнинно-земледельческих народов
с ним сообразуется. Древо — растет, модель изменений: сезоны, времена
года, тоска и надежда, обновление, возрождение… Горы же — неизмен-
ность и твердь. И единственно мягкое в этом космосе камня — это сам
человек…» 3. Гора — это некое Древо Космоса, Древо Жизни с корнями,
как бы вросшими в небо, листвой, покрывающей Землю; Древо, опро-
кинутое своей кроной вниз, к почве.
Построения Гачева подтверждаются артефактами, свидетельству-
ющими, что жизнедеятельность среди вздымающихся каменных громад
и глубоких ущелий наложила отпечаток на мировоззрение горцев.
Реликты прежних домонотеистических верований обнаруживают-
ся, к примеру, в материальной и духовной культуре табасаранского
народа Республики Дагестан (РД). К таковым, по мнению, Р.И. Сефер-
бекова, «можно отнести типологически и генетически однородные
культовые сооружения, расположенные в окрестностях ряда… селений,
называемые местными жителями "Праздничные камни"», у которых
дагестанские горцы проводили различные религиозные обряды 4. Все
эти памятники расположены в урочищах — на возвышенностях, на вер-
шинах гор, краях плоскогорий, заканчивающихся обрывами. Вплоть до
настоящего времени «Праздничные камни» используются жителями
дагестанских селений Ничрас и Тураг в обрядах вызывания дождя и
солнца. М.И. Исрапилов считает, что «Праздничные камни» близ села
Ничрас служили древней солнечно-лунной обсерваторией, что это «ти-
пичные древние солнечные и лунные часы-календарь — почти аналог
«Стоунхендж-1» с «алтарем» в центре» 5. В табасаранском селении Ту-
раг до недавнего времени использовали «Праздничный камень» (высота
2 м, ширина — 92 см, толщина — 20 см) как солнечный ориентир, а в
прошлом у этого камня проводились и метеорологические обряды. По-
мимо «Праздничных камней» и антропоморфного памятника в этой
местности имеются и другие объекты культа: в двух километрах к севе-
ру — семь почитаемых местными жителями священных дубов.
В одном километре от селения Вертиль (Хивский район РД) в
культовом сооружении, условно именуемом «мечеть праздничной мо-
литвы» (в процессе исламизации языческие святилища были преобразо-
ваны в так называемые «открытые мечети») есть плиты, украшенные
орнаментальными сюжетами «древо жизни» (у Гачева — «Дерево-
брат»). Здесь же у «мечети» рассматривались внутрисельские и меж-
сельские конфликты, и заключались примирения («маслааът») вражду-
ющих сторон. Местонахождение этих камней до сих пор табуировано:
нельзя трогать плиты, косить траву и пасти скот. Люди, построившие
храм-святилище под открытым небом, предположительно, считали его
«микрокосмом», «духовным центром мира», «местом пребывания бо-
жества на земле», «местом встречи трех миров», а имеющий фалличе-
скую семантику центральный столб — одновременно axis mundi и Кос-
мическим Древом. Впрочем, в прошлом он мог быть и тотемным
столбом, изображать божество-патрон, дух или силу природы. На неко-
торые камни уже «после принятия ислама были нанесены надписи араб-
ским шрифтом почерками куфи и насх». Объяснение этому факту
Г.П. Снесарев видит в том, что для новообращенного мусульманина
«Бог Корана был непонятен». Даже прочитав Коран с первой суры до
последней, верующий мусульманин «не мог реально ощутить этот об-
раз, особенно на ранних этапах исламизации, когда новообращенный
еще не отвык зримо представлять свое божество». Р.И. Сефербеков
считает, что антропоморфный столб в «мечети праздничной молитвы» у
села Вертиль и антропоморфное изображение на каменной плите в «мо-
литвенном доме» у села Сертиль можно отнести к зримым объемным и
плоскостным изображениям божества на ранних этапах исламизации
табасаранцев. В.Н. Басилов напоминает, что «наиболее отчетливо связь
почитания святых с прежними религиями проступает в тех случаях, ко-
гда мусульманская (и христианская. — С.М.) святыня находится на месте
известного языческого капища». Подобная практика замещения, как
известно, позволяла новым религиям быстрее упрочить свои позиции.
В селениях Вертиль и Ничрас культовые сооружения «включали в
себя также и каменные ступенчатые минбары. Такую же форму имел и
антропоморфный памятник (менгир)» — компонент «Праздничных кам-
ней» в с. Межгюль. На минбарах восседали имамы (заменившие жре-
цов) «во время коллективных молений и обращений с проповедями».
По форме минбары напоминают каменную лестницу, в ней Р.И. Сефер-
беков, вслед за В.Н. Топоровым и Дж. Купером, усматривает аналогию
с мифопоэтической традицией, имеющей глубокую символику: лестни-
ца «является образом связи верха и низа, разных космических зон, ком-
муникации между мирами богов, людей и умерших. Соответственно,
лестница имеет значение мировой оси, что, в свою очередь, связывает ее
с Космическим Древом и столбом.
Кроме того, лестница олицетворяет доступ к "реальности", абсолюту, к трансцендентному, переходя от "нереального" к реальному, от тьмы к свету, от смерти к бессмертию».
Сохранившиеся у табасаранцев культовые сооружения имеют аналоги
на Северном Кавказе: у ингушей (с. Фуртоуг) и у вайнахов.
Жизнь горцев во всем мире определяется большой изолированно-
стью и обособленностью родов и общин, свободолюбием и воинствен-
ностью. Не случайно горцы считаются самыми свободолюбивыми
людьми. Отсюда и поговорка: «Станешь свободным, как горный ве-
тер!». Рабство и крепостничество в его классических формах не могли
привиться в горных общинах, где каждый мужчина — воин. Одна из
аварских и даргинских пословиц народов Дагестана гласит: «Пусть мать
лучше умрет, чем родит труса!». Горцы известны своей воинственно-
стью, храбростью в бою, самодостаточностью и гордым нравом, физи-
ческой силой и выносливостью, гостеприимством. Горцы не-
притязательны, спокойно относятся к лишениям и недостаточности
удобств. В XIX в. А.Л. Зиссерман писал, что кавказский горец — «своего
рода пуританин: трезвый, приличный, не допускающий никакого безоб-
разия, горделиво и с достоинством всегда себя держащий, он презри-
тельно относится к некоторой распущенности наших (российских. —
С.М.) нравов» 11. Суровая и в то же самое время величественная среда
обитания формировала характер горцев (доброжелательность, но без
азиатской слащавости, серьезность, прямота и простота…) и специфику
«традиционного права» — понятие «закон гор» носит не только расхо-
жую бытовую нагрузку, но и реально отражает многовековой свод пра-
вил и норм жизни, отношение к природе и т.д. Отмечая особые черты
характера горца, знаменитый дагестанский поэт Расул Гамзатов писал:
«О горные орлы, что вас влечет»
Сюда, где снег в любое время года?..»
«Мы ни тепла не ищем, ни щедрот,
Здесь высоту дарует нам свобода!»
«О, земляки мои, что вас влекло
Сюда, где трудно обуздать природу?»
«Нас привели не блага, ни тепло —
Нам высота сулила здесь свободу!».

В мире социокультурной истории

О духовном величии кавказских народов (кавкасионцах) Гегель пи-
сал: «Только в кавказской расе, дух приходит к абсолютному единству с
самим собой, только здесь дух вступает в полную противоположность с
условиями природного существования, постигает себя в своей абсолют-
ной самостоятельности, вырывается из постоянного колебания туда и
сюда, от одной крайности к другой, достигает самоопределения, само-
развития и тем самым осуществляет всемирную историю».
В «Энциклопедии символов» читаем: Гора символизирует уверен-
ность, устойчивость, неизменность, нерушимость; праздник; гора —
«пуп» Земли; трон богов, обитель гномов, ведьм; путь в небо, в рай, в
чистилище, ад… Гора также символ воскресения из мертвых; алтарь ре-
лигиозного культа; цель для пилигримов, для паломничества; мистики,
одиночества, мудрости, высоких мыслей. Это место для медитации; мир,
свобода, озарение, верховенство; место приношения жертвы; молодость;
чистота… Громада, нерушимость и величие горы как бы окружают ее
ореолом абсолютного постоянства, неуязвимости…
Древнейшая и богатейшая история гор свидетельствует, что эти ис-
полины были местом столкновения и взаимодействия разных цивилиза-
ций, что определило специфику горского населения, которая заметна по
сей день. В этой связи уместно напомнить, что в современной макроком-
паративистике северокавказская семья включается в гипотетическую си-
но-кавказскую макросемью, объединяющую несколько языковых семей и
изолированных языков Евразии и Северной Америки.
Не вдаваясь в рассмотрение данной проблемы, как и проблем воз-
никновения мифов и формирования «образа мира» (это большие само-
стоятельные темы), заметим, что на определенном этапе бытия у челове-
ка формируется представление о собственном назначении во
взаимосвязи с семьей, обществом, Вселенной на основе представлений о
себе и о мире. Современные ученые давно используют понятия «модель
мира», «образ мира», «картина мира» в разных аспектах исследования,
вместе с этим этимологически не разделяя их. Следуя по их стопам,
констатируем, что человек не может существовать без образов и картин,
составляющих модель мира. Однако представитель каждого народа за
одними и теми же названиями видит что-то свое, характерное и значи-
мое исключительно для него. Именно в этом кроется одна из причин того, что общепринятого определения понятия «горы» или «горные райо-
ны» до сих пор нет. И вряд ли это возможно, поскольку в разных геогра-
фических условиях и странах веками сложившееся целостное представ-
ление о горах варьируется в широких пределах, хотя ряд критериев,
отличающих «горную» территорию от «не горной» существует.
Как показано в исследовании А.М. Мартынец значимое для нас
слово «гора», у разных народов имеет свое наполнение. Автор приводит
убедительную подборку из разных словарей. Словарь русского языка,
например, предлагает следующую формулировку: «Значительная воз-
вышенность, поднимающаяся над окружающей местностью». В «Боль-
шом толковом словаре современного украинского языка» дается такое
объяснение: «Значительное повышение над окружающей местностью
или среди других повышений // только мн. Гористая местность, страна».
В словаре английского языка указано: «Очень высокий холм, обычно
голая или покрытая скала: он посмотрел с горы на долину вниз» и т.д.
А.М. Мартынец приходит к выводу, что описательные толкования зна-
чения понятия «горы» практически тождественны: «Такими они явля-
ются почти во всех толковых словарях национальных языков. Но, не-
смотря на такой унифицированный подход к пониманию конкретного
слова, украинец, россиянин, шотландец, американец, чех, грузин и т.д.,
произнося слово "гора", видит свои горы, то есть такие, которые он зна-
ет, которые близки ему на ментальном уровне. Соответственно, возвы-
шенность для представителей разных национальностей, обозначаемая
словом "гора", будет совсем разной». «Мир (флора и фауна), который
наполняет их, тоже будет разным, как и музыка, и совсем разными бу-
дут люди, проживающие в этой местности, несмотря на то, что всех их
можно назвать одним словом — горцы, то есть жители гор». Каждый
язык по-своему описывает окружающий мир, определяет особенности
его восприятия, и для представителя того или иного народа слово «го-
ра» отвечает его миропониманию, его образу мира.
Настало время для кавказоведов (и не только для них) приступить к
проведению широкомасштабных специальных исследований с целью
выявления в фольклорных и литературных произведениях, в словарях,
как слова «горы» и «горцы» трактуют коренные жители гор, а также
население низменных территорий для их сопоставления. Самое активное
участие в этой работе могут принять лингвисты, историки, работающие с
историческими текстами, психологи, философы, имагологи и представители других научных дисциплин. Желательно проследить и вероятную
временную и иную ретроспекцию изменения этих понятий. Назрела
необходимость создания многотомной Энциклопедии гор и горцев (на
начальном этапе работы могут быть подготовлены отдельные словари),
где будут учтены этно-национальные представления о горцах, горах и
мире (философские, лингвистические, природные, гендерные, бытовые и
пр.). В своих исследованиях Гачев обращает внимание на то, что именно
природа является основой создания той или иной модели мира, и утвер-
ждает, что национальный образ мира базируется на трех материально-
духовных основах: природе (Космосе); составе души народа (Психеи);
логике его ума (Логос), которые не статичны, а подвижны. «В каждом
космосе складывается и особый логос — национальное миропонимание,
логика». Хочется думать, что мое предложение о создании «Энцикло-
педии гор и горцев» (ранее озвученное на международной конференции
в г. Грозном, 2014 г.) не останется идеей-фикс. Тем более, что определенные
наработки уже имеются благодаря исследованиям отечественных и зару-
бежных ученых, изучавших своеобразие символов окружающего мира,
место и роль этих представлений в современной жизни и т.д.
Для воспроизведения более полной картины следует учитывать не
только позитивные, но и негативные проявления (когда таковые имеют-
ся) характера горцев, многие из которых проживают в экономически
депрессивных районах в обстановке социальной напряженности. Не сек-
рет, что из-за постоянной угрозы нищеты и стихийных бедствий горные
территории всегда были традиционным местом политической неста-
бильности, борьбы за ресурсы и формирования очагов международного
терроризма. В 1995 г. из 35 войн и 13 вооруженных конфликтов в 43
странах 19 войн и 7 вооруженных конфликтов произошли в горных рай-
онах. Почти 2/3 мировых вооруженных конфликтов зафиксировано в
горах: Афганистан, Балканы, Кашмир, Непал, Перу, Филиппины, Эфио-
пия и др. Не остался в стороне и Кавказ. Вместе с тем следует помнить:
«История любой нации — это не только история ее противостояния дру-
гим нациям, но и история ее солидарности с ними. Это не только исто-
рия отчуждения от других наций, но и история контактов с ними» 20.
Сегодня, когда постепенно утрачиваются многие обычаи и пред-
ставления, составление таких Словарей (в итоге — Энциклопедии), учи-
тывающих сосуществование разных национальных образов, может
стать хорошим подспорьем для излечения от национального беспамятства, будет способствовать формированию уважительного отношения к
морально-духовному наследию конкретных народов и т.д.
Возвращаясь к образу мира горцев, напомним о том, что общече-
ловеческим в сложном цикле человеческого бытия является стремление
двигаться от негативного к позитивному, от зла к добру, от белого к
черному. Для горца характерно движение снизу вверх, от земли к небу,
от черного к белому (светлому). Особенности его мышления доказыва-
ют, что злые силы ада и всякой нечисти, живут в темноте, под землей.
Отсюда стремление к свету, движение, направленное вверх: от земли к
небу. В «пространстве-поведении» горцев существовала оппозиция
«верх — низ» и «выше — ниже», которая отражала вертикаль простран-
ственной структуры. Не случайно у адыгов человек, идущий в сторону
гор, при всех прочих равных условиях, пользовался предпочтением пе-
ред тем, кто спускался в сторону долины, и встречные были обязаны
приветствовать его, а он — только принимать приветствия.
Для киргизов, по утверждению Гачева, характерным является дви-
жение сверху вниз, из гор в долину, от черного к светлому (желтому),
что отвечает их системе мировосприятия. Для этого народа все темные
силы находятся наверху, в горах, а все ясное, светлое, животворящее —
внизу, в степи. В таком случае абсолютно логичным для представителей
этого народа является стремление двигаться вниз, держаться как можно
дальше от гор и спрятанных в них темных сил.
В данном случае уместно процитировать Ф. Энгельса, писавшего:
«Между отдельными странами, областями и даже местностями всегда
будет существовать известное неравенство в жизненных условиях, ко-
торое можно будет свести до минимума, но никогда не удастся устра-
нить полностью. Обитатели Альп всегда будут иметь другие жизненные
условия, чем жители равнин».
В этом плане большой интерес представляют исследования Геор-
гия Дмитриевича Гачева (1929-2008), автора многотомной серии
«Национальные образы мира», посвященной сравнительным описаниям
культур и миропониманию разных народов. Философ, искусствовед,
культуролог, он создал собственную оригинальную систему и методо-
логию исследования, в которой каждая национальная целостность рас-
сматривается как своеобразный Космо-Психо-Логос, т.е. как единство
местной природы, характера народа и склада его мышления.
Изучая кочевой, земледельческий и горский образы жизни, кото-
рые «излучают особые мировоззрения, отмечены своей шкалой ценно-
стей и понятий», Гачев исходит из предположения, что «всё имеет со-
мысл с Целым, каждая вещь и обычай излучает некие идеи, понятия. И
задача ума — выдоить их из обитания в вымени матери(и)-вещества, пе-
регнать из одной формы бытия — вещественной в иную — интеллекту-
альную». Увлекшись «истолкованием», ученый характеризует себя как
переводчика «с языка вещей на язык идей» и как «перевозчика: с берега
быта на берег бытия — на пароме умозрения». Занимаясь этой, как он
сам пишет, «увлекательной работёнкой», Гачев замечает, что «надо
научиться читать книгу бытия каждого народа, которая написана на его
земле: в горах иль равнинах», отдавая предпочтение не горизонтально-
глобальному подходу, а «вертикальному» (понизовому, эмпирическому,
эвристическому). Восстанавливая «в правах древний жанр умозрения»,
автор утверждает, что «вершине истины все равно, как мы до нее доби-
раемся: по уступам и стенкам горы, научно двигаясь и видя только эту
гору или на вертолете умозрения взлетая и имея возможность обозреть
контекст этого утеса среди долины ровныя иль горы в системе Тянь-
Шаня». Но чтобы постичь национальный космологос (предмет исследо-
вания) изучение надо начинать «с рассмотрения и толкования нижних
этажей национальных космологосов… Это — земля, поверхность, ее
склад, воды, реки, леса иль степи, горы и к какому направлению умов
такой склад бытия предрасполагает», и только затем переходить к верх-
ним духовным этажам национального космологоса.
Исследуя национальную систему ценностей, логику и психику
каждого народа, ученый совершает путешествия в Грузию, Азербайджан
и Армению, обращая внимание на ландшафт, язык, быт, танец, песню,
прозу и поэзию, культуру застолья… Описывая образы мира этих кав-
казских народов в «жанре интеллектуального детектива», автор просит
читателя о снисхождении (и правильно делает. — С.М.), т.к. «никто не
застрахован от неточностей (об этом будет сказано ниже. — С.М.), но есть
свой смысл в свежести первых удивлений, в напряженном поиске мыс-
ли, в дознании до знания», — вот в этом ученому нельзя отказать.
Горы занимают особое место в картине мироздания Гачева: «Горы
— каменный костер, остановившийся и увековеченный». Однако горы и
горцы, при кажущемся сходстве, имеют существенные отличия: «Горы
Грузии — костисты. Горы Армении — мясисты». А в Азербайджане
«словно произошло на их веку вздыбливание равнины и образование гор
и стискивание субстанции в напряженность постоянную, что в готовно-
сти пружинно распрямиться — в каждом азербайджанце». Отличие
«Азербайджанства» заключается в том, «что они тюрки и входят в Кос-
мос Ислама». Каждый азербайджанец как «камень: налит плотию, сбит.
И, как жилы-прожилки в породе, — чувства, страсти, что грозят, сдавлен-
ные…». Люди как «кипятильники, по реакциям-то вспыльчивым мгно-
венно. Даже женщина такова». У азербайджанок «Брови — как сакля.
Глаз из-под брови — родник из-под скалы». Азербайджанец ради папахи
готов «жертвовать своим лицом (т.е. своим я и его суждением част-
ным)». Пребывая в Баку, Гачев задается вопросом: «Куда ж уходит жи-
вотно-жизненная вспыльчивость первичного азербайджанца» — в челове-
ке воспитанном? Не в хитрость ли, уклончивость, коварство и
лицемерие — на первых порах культуры, когда духовно-нравственные
ценности не видятся самоцельно, а как способ поймать для себя матери-
альные блага?…» 28. В отличие от азербайджанцев «грузины в крови и
субстанции и в гене своем не имеют памяти о некогдашнем раздольном
житьи-бытии на просторах, так что существование среди горных склад-
чатостей для них первично и естественно и не так напряженно стискива-
ет натуру и Психею. Армяне тоже — среди плоскогорий и гор…».
У грузин легкая душа «хотя жизнь может быть и тяжкой, и бедной,
и трудной», ибо «так расположился их Космос: поверх земли, средь гор —
и даже не средь, "в" горах, а на горах, на вершинах, по-птичьи, небо и
высь чуя и легко ею дыша…». Поскольку горы — это «неизменность и
твердь», то «единственно мягкое в этом космосе камня —…сам человек».
Отсюда, согласно Гачеву, проистекает «хрупкость и чувствительность
души (грузина. — С.М.) и необходимость ей защититься… в своей
башне, — препоясаться строгим обычаем и ритуалом; и не подпускает он
в святая святых себя, не откровенничает — и не только с чужеземцем, но
и между собой не склонны выворачивать душу наизнанку — в исповеди
друг другу». Тут держится сам собой «Быт-обычай, завет предков нрав-
ственный», а «меру труда тут горы и роды долин определяют: больше не
возьмешь, чем соблаговоляют, но и меньше нельзя, ибо помрешь… Да и
знают свои дела люди тут от века…». Оторванный от корней космоса
своего, на чужбине грузин становится воином. За пределами Грузии он
«особенно лют и динамичен: не имея сдерживания и меры космоса вокруг себя, как на родине, где — ориентировка на людей, друзей, народ
вокруг. Одинокий, он становится страшно активен, развивается в лич-
ность, но — недобрую. Ибо импульс его основной — отмстительный, а не
любовный, как когда он на родине при себе, при сути. Так что там гру-
зин может становиться чудовищем, монстром: Сталин, Берия…» 30.
Горы есть и в Армении, «но их соотношение с небом и воздухом
иное: горы суть не проходы неба в землю (как долины и ущелья в Гру-
зии), а, напротив, — плацдармы и форпосты завоевания неба землей, по-
ход вздыбившейся матери(и) земли, отелесненье воздуха и оплотнение
неба». В природе Армении ученый усматривает некое монофизитство:
«…монолит Армянского плоскогорья, плато, которое есть выпуклость
Земли, вспучившейся из вулканических недр в небо….Плато есть жи-
вот Земли, утроба, вспучившаяся в небо, тело Великой Матери».
Специфика обнаруживается и в архитектурно-домостроительной
культуре горских народов Кавказа, в традиционном жилище которых
обязательно имелся опорный столб — символ «древа жизни» и простран-
ства мироздания. В старинных саклях дагестанских аварцев опорный
столб, находившийся ближе всего к очагу, носил выразительное наиме-
нование «столб корня». Позднее патриархальный центральный столб
становится символом рода, родового жилища, благополучия семьи, сим-
волом дома. Отсюда проистекал обычай переносить из старого дома в
новый «столб корня» (у балкарцев — «столб-отец»), который переда-
вался по наследству из поколения в поколение В традиционном жилище
горцев Дагестана столб имел развитое завершение в форме капители-
подбалки, украшенной орнаментальной резьбой, включающей в себя
такие символические украшения, как розетка или косой крест. А. Голан
трактует эти изображения как символы неолитической Великой богини —
женщины, богини неба, которая могла быть представлена также и в об-
разе дерева, растущего до самого небосвода. В горном Дагестане, в селе
Тлярата, в традиционном аварском жилище был обнаружен столб уни-
кального типа 34, форма которого представляет собой стилизованное
изображение женской фигуры с руками, поднятыми вверх. Эта семанти-
ка сохранилась в грузинском названии центрального столба, которое в
переводе означает «мать-столб».
Горцы живут там, где «земля и так уже человеческой вертикалью
поднята». Если на равнине «город начинается с двухэтажности» где «че-
ловек не на земле, а на голове человека стоит» (второй этаж, третий
и т.д. — С.М.) и город «городится над землей», то в горах город в утробе
земли. В данном случае речь у автора идет о том, что в каменистую
плоть/твердь гор в седой древности вгрызались люди, чтобы найти кров
(укрыться) в пещерах и пещерных городах 36. Это наблюдение Гачева
стоит дополнить архитектоникой многих высокогорных аулов Дагестана,
где крыша одного дома могла частично служить полом (основанием), а
зачастую и двориком для другого. Вгрызаясь в гору и «цепляясь» друг за
друга (как звенья одной цепи), надстраиваясь по склону горы уступами,
как бы поднимаясь по ступеням лестницы, жилища аульцев возносились
к вершинам гор, создавая уникальную архитектуру горных небоскребов,
среди шума камнепадов и рокота рек — «музыки горного космоса».
Наше дополнение/наблюдение не литературный изыск. В условиях
малоземелья и из соображений разумных мер безопасности (башни вы-
сокогорных районов заслуживают специального изучения и здесь не рас-
сматриваются) селения горцев действительно карабкались на крутые
склоны гор и вершины хребтов, непригодных для хозяйственного ис-
пользования. Путешествовавший по Дагестану в середине XX в. архи-
тектор А.Ф. Гольдштейн так описывал высокогорные аулы: «Вот на го-
лом склоне горы — поселение. Рожденные из камня этих гор, каменные
коробки с плоскими крышами теснятся друг к другу». Так же и другое
«селение прилепилось к крутому склону горы, как гнездо. На фоне тита-
нических громад оно кажется игрушкой, выглядит как макет. В то же
время оно не инородно в этой среде, а как бы органично присуще своему
окружению. (Замечу, что и сегодня многие аулы, например, Цахур в Ру-
тульском районе, подходят под это описание. — С.М.). Горное дагестан-
ское селение имеет вид цельной компактной массы, коричнево-серой,
как эти горы. Для человека, привыкшего к тому, что населенный пункт
распластан на земле, по горизонтали, странно видеть поселение, дома
которого расположены по вертикали, возвышаясь ярусами друг над дру-
гом, в виде как бы многоэтажного сооружения, усеянного, словно соты,
темными впадинами лоджий. Как будто стоит один огромный много-
этажный дом с глазницами нерегулярно разбросанных окон; как будто
видишь фасад огромного сооружения, впаянного в скалу. Селение впи-
сано в пейзаж как часть этих гор — оно и есть их часть, из этого же камня
и с таким же лаконично-суровым обликом».

Аул Гамсутль, или седьмое чудо Дагестана

Аул Кахиб

Характеризуя основную особенность архитектурного языка народ-
ных мастеров Дагестана, Г.Я. Мовчан отмечает его предельную просто-
ту и непосредственность, прямоту выражения мысли: «Здесь каждая
форма целиком и полностью продиктована прямым ее смыслом, пря-
мым назначением, для которого она создана в действительности». Пе-
речисленные качества самобытного зодчества горцев делают его в чем-
то созвучным современной архитектуре.
Развивая тему символики лестницы применительно к типу жилищ в
аулах Дагестана и следуя построениям Гачева, невольно можно прийти к
мысли о вероятности реального вклада древних горцев в создание сотен
микро-мировых осей на скалах гор, вершины-антенны которых устрем-
лены в Космос, связывая Землю с Космическим Древом. А устойчивость
постоянной связи с Небом обеспечивалась сооружением храма под от-
крытым небом (см. выше) — вот надежное комплексное решение вопроса
при отсутствии нанотехнологий, Кремниевых Долин и Сколково!
Складчатость гор, по наблюдениям Гачева, вливает в людей
«страстно-эросные судороги Земли, вулканичное кипение ее недр при
зачатии ее покрова» влияет на горцев и южан, характер которых
«вспыльчив и нетерпелив-тороплив-поспешен, языком пламени воспла-
меняется — подобно как и горы вокруг: такими же всполохами природы
стоят, страстно-нетерпеливыми, торопливыми…». «Энергии стекают в
людей: с неба и по стокам-спускам гор: каждый человек — как котловина
и ущелье, слив огня солнечного». Добро и зло в горных аулах никуда не
исчезают, «действуют их накопляемые энергии». Гачев задается вопро-
сом: «Как с таким жить?.. Начать с начала нельзя, что есть главная меч-
та и шанс человеку на Руси: уехать на край света, куда глаза глядят — и
начать жизнь сначала!». Но в горах все иначе и «требуется жесткий за-
кон, обычай, — но и милость, прощение», поскольку «в космосе гор
убийство врага ничего не разрешает, а готовит отмщение (кровная
месть. — С.М.)…Так что проблемы тут нельзя разрешить, но с ними
нужно жить (как в свое время мудро говаривал Шарль де Голль о поли-
тике мировой…). Этот принцип действует и в малой политике отноше-
ний между людьми: такт и этикет и снятие напряжений через юмор…».
У горцев «разные континуумы бытия и логики: в дому, у очага —
один закон, а на дороге, в открытом пространстве — другой… Ибо
именно благодаря соблюдению этого «рыцарского» императива, среди
всех непрерывных войн междоусобных между народами мелкими и се-
лами… Грузии, — они не вырезали друг друга, как если бы кто взял верх
и объединил государство; но сумели так, на протяжении тысячелетий,
сохраниться и выжить — в разнообразии своих составляющих: областей,
нравов и народов. Ибо не поддавались до конца прагматике и физике и
политике минуты, но памятовали категорические запреты и императивы
высшего порядка» 41. Справедливости ради заметим, что «рыцарский
императив» присущ всем кавказским горцам, а не только грузинам.
Горы дают и «модель отношений между ОБЩИНОЙ и ИНДИВИ-
ДОМ (выделено Гачевым. — С.М.): на одном хребте (= символ единого
тела общины) высятся пики-вершины (= индивиды). Но они не самосто-
ятельны — именно: не сверху донизу самодержатся, как такие выродки-
титаны-вулканы, как Эльбрус». Наделение Эльбруса нелестным эпите-
том («выродок») объясняется у автора теснейшей взаимосвязью людей (в
данном случае грузин) и гор и «вскипевшей прагматикой национального
вопроса» в конце XX века, взболтавшего и замутнившего «националь-
ные субстанции», а прежде «их моря были спокойны и воды прозрачны»,
и Гачев «мог долго и на большую глубину вглядываться…» в изучаемые
народы. Ныне, лишенный этой возможности, и, разумеется, не без влия-
ния политической ситуации рубежа XX-XXI вв., автор приходит к выво-
ду, что Эльбрус недаром «вынесен космосом Кавказа на север Главного
хребта: вне Грузии титан этот сослан, как Амиран-Прометей, Сверхчело-
век-Гора, и глядит он в сторону России: ей он более адекватен, а Грузии
таковой не нужен. Ей по душе более такая гора, как Казбек: первый среди
почти равных вершин рядом». Впрочем, досталось от Гачева и Тереку и
Казбеку, который «на выходе из Грузии, на полпути к России: на Кресто-
вом перевале стоит, страж Кавказа, как и Эльбрус… Но не доглядел и
Казбек: змею (именно!) пригрел (именно!) на своей груди. С Казбека-то
как раз и стек Терек = сей предатель Кавказа», поскольку выдал и его и
Грузию «северянам (царской России. — С.М.): проложил на север лаз-
ущелье, по которому и пролегла основная трасса завоевания: от Влади-
кавказа рука Военно-Грузинской дороги до Тифлиса дотянулась…».
Однако Гачев признает, что присоединение Грузии именно к России было
наименьшим для нее злом, «раз уж не выстоять ей независимым государ-
ством рядом с Турцией и Ираном, монголами… Это им не повезло со Ста-
линым, Джугашвили — своим, отмстителем».
Принимая во внимание присутствие мусульманского населения в
Армении и Грузии и распространенность последователей ислама в
Азербайджане и республиках Северного Кавказа, особый интерес пред-
ставляют суждения Гачева об исламе. Приведем без комментариев (это
отдельная тема) только некоторые из них. «Строгий ислам скорее видит
мир как Космос камня: Аллах — гравер по камню» 44. Твердыня камня
ассоциируется у него с горой и с Космосом Ислама, его «неземности,
надземности… Небесность… человека ислама в том, что он так же по-
чивает на земле, как и небо — вечно ясное и покойное, чистое, не взвол-
нованное: кейфует, как и Аллах». «Ислам — это космос драгоценного
камня, он тут в Психее, им мыслят, к нему приводят все реалии… Два
таких камня сохранились до сих пор в священной ограде мекканского
храма: "черный камень" и "макам Ибрагим"… И если сначала Мухам-
мед выступил против камней-бетилов как идолов и выкинул их 300 из
Каабы, — то затем принял камень в культ» и «все мечети стали ориенти-
ровать по "кыбле": в сторону черного камня Мекки….по камню =
сердцу Исламского Космоса ориентируют здесь свой дух люди».
С точки зрения ислама, по мнению ученого, человек «совсем ли-
шен божьей искры и самости, компаса в себе, «я», т.е. совершенно в нем
монофизитство, только земно-человеческая природа, и потому должен
беспрекословно повиноваться Корану и пророку». Возникновение су-
физма-одухотворения и суфийской поэзии Гачев связывает с вином,
которое в поэзии «символ Истины, возвышенного духа, красоты. Зато,
напротив, телесная чувственность вполне предписана человеку = как
только природному существу и плоти…».
Подводя предварительные итоги, особо следует сказать о сильном
влиянии на построения Гачева субъективных факторов в восприятии и
отображении грузинского, армянского и азербайджанского Космоса,
«мастеря» 47 который ученый во многом, точнее — в первую очередь,
опирается на художественные кинофильмы кавказских режиссеров, про-
заические и поэтические произведения XIX-XX вв. местных и россий-
ских авторов и такие источники как, например, «Витязь в тигровой шку-
ре», а также шедевры народного эпоса. Таким образом, визуальные
наблюдения самого автора преломляются/домысливаются через призму
произведений, созданных не просто другими людьми, но даже в иных
временных рамках (тогда как, к примеру, в патриархальную эпоху про-
странственные представления были качественно иными по сравнению с
современными), т.е. опосредованно — через видение/отображение других
акторов (также не лишенных субъективности, идеализации и т.п.) и
только потом они дополняются (наполняются, «мастерятся») собствен-
ным его восприятием и описанием всего увиденного, прочитанного и
лично услышанного применительно уже к современным реалиям. А в
случае с Арменией (всего около 50 страниц кавказского тома из 412-ти)
сыграла свою роль и усталость ученого (он сам сообщает об этом), хри-
стианского неофита-марафонца (более 20 лет исследования проблемы 48),
отвлекающегося на богословские размышления по пути к вожделенному
финишу — завершению создания/написания национальных образов Кав-
каза. Все это позволяет нам говорить о том, что, реконструируя и созда-
вая свои (именно свои) образы посредством воздействия литературно-
киноэкранных и эпических образов горцев, Гачев («странствующий кос-
мограф-портретист») создает запоминающиеся портреты описываемых
народов, их мироустройства и миропонимания, которые, однако, не ли-
шены излишней идеализации, субъективности, неточности, а то и гру-
бых ошибок, вероятность которых признает и сам автор. Эти же замеча-
ния относятся и к его сюжетам по исламу.
Желая прояснить для себя причины некоторых несуразиц, а то и
надуманных черт характеров народов, описываемых Гачевым, я решил
обратиться к изучению созданного им образа болгар и Болгарии, как
страны — родины отца, которую автор должен был бы знать гораздо
лучше, чем Грузию, Азербайджан и Армению — территории его кратко-
срочных (месяц и менее того) поездок на Кавказ. Кроме того, Гачев од-
но время занимался изучением истории болгарской литературы периода
Возрождения — это второй фактор в пользу более глубокого знания ав-
тором рассматриваемого объекта и предмета исследования.
С этой целью я принялся за чтение тома по Америке 49, где ученый
«рикошетом» воспроизводит свое видение образов болгар и Болгарии 50,
которые, сразу замечу, разочаровали меня как человека, изучающего
историю этой страны около 40 лет, ездившего туда более 10 раз, много
общавшегося с болгарами и наблюдавшего их в разных ситуациях, в т.ч.
и вне пределов Болгарии. Кроме того, по ряду своих разногласий с авто-
ром я специально консультировался с болгарским историографом, до-
центом, доктором Э.Д. Дросневой. Перепроверяя некоторые свои возражения и нестыковки с теми или иными утверждениями Гачева, я неволь-
но вступил с ним в полемику, что не совсем этично по отношению к
усопшему. Но поскольку произведения его читаются и изучаются, счи-
таю своим долгом обратить внимание на некоторые огрехи.
Результаты моего расследования оказались неутешительными. Од-
на из причин этого заключается в том, что за редким исключением мы с
Гачевым говорим на разных языках. К его космо-логостно-психейным
витаниям я подхожу с позиций историка-реалиста (насколько это воз-
можно), опирающегося на знание болгарской истории и конкретные
артефакты, в свете которых отдельные оригинальные построения и те-
зисы Гачева не выдерживают критики. Некоторые из якобы присущих
черт нарисованных им образов начинают лопаться как мыльные пузы-
ри. Одна из причин этого кроется в избирательном выхватывании толь-
ко тех фактов и явлений, которые вписываются в конструкции Гачева,
остальное — не учитывается, замалчивается, отбрасывается. И если для
большинства описываемых стран и народов Гачев, говоря его словами,
выступал в роли «странствующего детектива», то для Болгарии, на наш
взгляд, он должен был быть скорее «участковым инспектором», знаю-
щим местность, людей и детали, будучи по отцу болгарином и, к тому
же, специалистом по болгарской возрожденческой литературе.
Дабы не быть голословным критиканом, обратимся к анализу не-
скольких сюжетов, посвященных Болгарии и болгарам, в свете пред-
ставления нашего автора об этой стране. Так, в разделе «Космо-и-
историо-софия Болгарии» Гачев предельно сжато обозначает свое виде-
ние страны, изображая ее (в т.ч. и графически) как чашу в Балканах
«вниз и вверх дном: Чаша вниз дном — то котловины ее земель между
гор: Фракийская, между Средней горой и Старой Планиной, Розова до-
лина; Котел, Клисура (= ущелье)… А чаша вверх дном — «там, на Балка-
на», где гайдук и ветер свободы. В котловине же земля и труд, культура
и «къща» (дом), семейство, быт». Автор почему-то «запамятовал», что в
горах у горцев те же самые приоритеты и обязанности(!), а не только
ветер свободы. Далее Гачев пишет: «На Балкана «стара майка», «тежки
чорбаджи» и «чорбаджийска дьщеря», и «тежки сватбй». Жена ж юнаку
— «самодива». «Там, на Балкана» — люди воздуха, и таковые и неслись в
Россию: бессемейные, недомашние потянулись на север, ветер и снег, к
свободе и культуре, прочь от любви — дома, семьи. «Хайдутин къща не
реди, майка не храни» («Гайдук дома не строит, мать не кормит»).
В данном случае следует подчеркнуть, во-первых, далеко не все бы-
ли «бессемейными», и Россия привлекала многих болгар, прежде всего
возможностью получения образования (это отмечает и сам автор) с целью
дальнейшего служения на благо Болгарии, куда они и возвращались для
строительства Нового Дома своей Родины. Так что сравнение с хайдука-
ми не совсем уместно. Во-вторых, занимаясь Возрождением, автор дол-
жен был знать, что болгары переселялись целыми семьями, селами и
кварталами, стремясь к лучшей жизни и надеясь сохранить свою жизнь
вдали от Высокой Порты. В России они создавали новые поселения, в
которых почти все были родственниками или односельчанами.
В представлении Гачева «призвание Болгарии — гармония между
этими чашами: свой шар блюсти в своем геополитическом средостении
между Турцией и Европой, между Россией и Средиземноморьем — Элла-
дой. Сюда все стекает и переваривается, но миссия болгарства — сидеть на
месте, «самозадоволяване» (самоудовлетворение). Болгария — это приход,
(как и дружины Аспаруха), а Русь-Россия — это вечный уход/расход: «от
самой от себя у-бе-гу»…». Россия не наша тема исследования, тогда как
история Болгарии, в т.ч. и конца XIX — начала XXI в., опровергает «сидя-
чий» вариант её существования. Достаточно вспомнить средневековое
величие Первого и Второго Болгарского царства, в XIX в. — идею Вели-
кой Болгарии и противоборство с Сербией… На рубеже XX-XXI вв. —
настойчивое стремление, а затем и вхождение в Евросоюз, НАТО и т.д.
Народная мудрость гласит — под лежачий камень вода не течет.
Коли это так, то автор сам себе противоречит, говоря, что в Болгарию
«избыточно натекло тюркского элемента: в быт, язык, нравы, в музыку,
жест и танец (заметим, что Болгария не настолько герметична /если во-
обще есть такое государство/, чтобы «избыточно натёкшее» не затекло
под основание и не проникло в отдельные поры тела. — С.М.). Слишком
«налита» оказалась телесность и приземленность (не настолько сильная,
чтобы говорить о якобы «сидячем» варианте. — С.М.). Греческий эле-
мент помогал держать веру и самоотличаться от турок. (Поскольку речь
идет о середине XIX в. автор забывает или не знает(?!), что именно в это
самое время болгары активно боролись против засилья греческих фана-
риотов и за Болгарскую Экзархию. — С.М.). Но придавлен славянский
элемент: Слово, Дух, Небо, Вертикаль сверху — ее надо подпитать. И вот
Балкан и Север — зов в Россию». Тогда как «горизонталь геополитиче-
ская требует ориентировки на Запад: оттуда торговля, рынок, политика,
демократия. И недаром, как только Россия освободила Болгарию, та самосохранительно переориентировалась на Запад и германство; иначе
бы залила Россия малую Болгарию своим равнинным добром: что хо-
рошо ей — то горной Болгарии плохо…». К слову, если принять во
внимание кавказские, уральские и другие горы, значительно превыша-
ющие балканские, то Россия богата не только «равнинным добром».
Характеризуя образ Болгарии XIX в., Гачев обращается к истории
Болгарского павильона на Всемирной выставке в Чикаго (1891). Здесь,
как и в прочих многих случаях, он опирается на содержание произведе-
ний нескольких болгарских и зарубежных авторов, активно цитируя их,
причем иногда сложно понять, где их текст, а где мысли и вставки самого
Гачева. По этой причине мы опускаем отдельные ссылки на этих авторов,
тем более что Гачев опирается на их мнение, разделяет их точку зрения.
В сюжете о павильоне Гачев замечает, что «похваляться пред дру-
гими народами» Болгарии было нечем — это «не павильон, а лавочка
(«дюкянче»)», которую мало того, что найти трудно, так еще и трех-
цветное знамя похоже на мексиканское, и в этом автор усматривает
«уже посрамление некое уникальности» страны, главным и чуть ли не
единственным достоянием которой является «ГЮЛ (выделено автором.
— С.М.), розовое масло… венец Природы» из Казанлыкской долины,
которое американцы не оценили. В довершении всего, когда болгары
предъявляли паспорта американцам, «никто не мог понять их страну и
национальность: переспросили: «Болгария — это Венгрия?»; а когда им
показали на карте место возле Турции, успокоенно записали их «турка-
ми». Что не удивительно, так как почти до конца XIX века даже в Ев-
ропе не было четких представлений о границах Болгарии.
Болгары «хорошо ограждены от мира, Бытия, болгары кругом за-
други, и потому даже один болгарин если путешествует, психически он
все равно уютно себя чувствует окруженным родными и дружескими
образами (или страждет от их отсутствия, как Найден Геров или Ботев на
чужбине». Говоря о «МЫШЛЕНИИ» (здесь и далее выделено автором. —
С.М.), характерном для болгарского Логоса, ученый отмечает, что в нем
нет «я сам», как например в германском Логосе, болгарин «не предо-
ставлен самому себе в своих ориентирах и оценках». У болгар «даже
когда никого вокруг… нет, все равно… «не мога без хора» — «не могу
без людей», как выразил это болгарский поэт Людмил Стоянов,…особо
мило предстает болгарская всюду родственность и болтливость, и влезание каждого бесцеремонно в твои дела, расспросы и проч…». В Болга-
рии другой человек познается посредством серии вопросов: «откуда ты?
чей? кто родня? что делаешь? (то есть через предпосылки тебя лично)».
На мой взгляд, постановка подобных вопросов вполне закономерна, а
как еще можно познать другого человека? Если ограничиться отстранен-
ным, безучастным созерцанием со стороны, то истинный образ объекта
наблюдения окажется весьма далек от реального.
Рисуя свои национальные образы, Гачев часто раскрывает их через
противопоставление/сопоставление с иными национальностями. Этот
прием используется и в отношении болгар. «ТЕЛО и его жизнь, отправ-
ления организма тут, во болгарстве, — в законе полном; тело мило, тогда
как во российстве телесности стыдятся и спешат ее душевностью заме-
стить….Понятно: Север, одетость, свитость-застенчивость тела. Болга-
рия же ко Элладе близка: там нагое тело — в законе эстетического вкуса.
Ну и внутренности его не так уж постыдны, напротив, — глагольны, ло-
госны: по внутренностям птиц — всяческие гадания и мантика (магия,
мистика. — С.М.)… И то еще в болгарстве, что к человечку тут — как к
ребенку, как к чьему-то дитяти (даже когда он взросл и стар и хам…),
относятся. А в ребенке все телесные отправления — милы (что естествен-
но, то не безобразно. — С.М.)….Раблезианство — во болгарстве есть.
Только ограничено физиологичностью внутренней, не простираясь на
зону эротическую: тут — табу!». Странно, что Гачев, сам любивший
крепкое словцо и Эрос (свидетельством тому его книги), не знает или
открещивается от хорошо известного в Болгарии «блажного фольклора»
(т.е. непристойного), содержащего анекдоты, сказки и песни определен-
ной тематики и направленности. Удивляет и следующий пассаж: «…если
русский вдыхает и "дым отечества", то есть из стихии воз-духа произ-
водное, то родина для болгарина — в детском теле и его производных….
Вообще болгарская Психея симпатизирует маленькому: оно родно. Пом-
ню, как моя тетя Руска, приехав гостить в Россию, говорила: «У вас все
БОЛШОЕ (выделено автором. — С.М.), а мы, Болгария, — маленькая»
(«мъничка» — так нежно-ласкательно и человечно, как к ребеночку, это
слово произнесла, что ясно стало: с сим, с маленьким, в болгарине само-
уподобление…)». Обоснование вывода не убеждает, ибо, обратившись
к русскому языку, обнаруживаешь столько уменьшительно-ласкатель-
ных слов и суффиксов, сколько вряд ли отыщется в болгарском языке.
Характеризуя четыре главных натурфилософских стихии Космоса
Болгарии Гачев пишет, что он «сложен прежде всего из ЗЕМЛИ, что
избыточна (даже в небо полезла горами и его застила, отняв простран-
ство от стихии ВОЗ-ДУХА и ее, соответственно, умалив в значении и
вескости). Затем ОГОНЬ там почтенен — но не в той своей ипостаси, как
он на Руси: СВЕТ, но как ЖАР. И человечек = пламешек: Огнянов —
символическое тут именование. А вот стихия ВОДЫ здесь в миниатюре
родничка, «чешмы», колодца, при малых и пересыхающих реках. Хотя
по краям Болгарии водные махины Черного моря и Дуная, но они имен-
но по обочине, за скобкою болгарского Космоса, не входят в его состав
как нечто фундаментально значимое. Болгары на побережье строят до-
ма спиною к морю, а песня Вазова «Тих-бял Дунав се вълнува» его вво-
дит как нечто именно запредельное, «заморское». Невольно напраши-
вается вопрос: если Дунай «за скобками», тогда отчего он один из
самых популярных в фольклоре, в котором и Черное море не забыто?
Не опровергает ли это тезис о «сидячей» модели Болгарии, население
которой как оказывается не прочь расширить свои пределы? И второе —
сооружая дома «спиной к морю» (т.е. глухая стена без окон) прибреж-
ные болгары не отгораживались от мира, а исходили из элементарных
соображений удобства и жизнедеятельности (сохранение тепла и уюта)
— защиты своих жилищ от морских штормовых ветров особенно суро-
вых поздней осенью и в зимний период времени.
Гачев сообщает, что непринужденные манеры американских жен-
щин «шокируют евразийскую и особенно болгарскую (на этот счет еще
полугаремно-турецкую) эстетику и этику». Думается, в данном случае
автор в очередной раз увлекся ради «красного словца…», иначе следует
признать, что чуть ли не все болгарки прошли через османские гаремы, и
теперь уже в XX в. «полугаремность» в них чуть ли не на генетическом
уровне. Скорее следовало бы говорить о традиционном народном этике-
те и сохранившемся от болгарского средневековья средстве сохранения
идентичности в условиях османского владычества, к чему добавилось
влияние пятивекового наследия исламско-османских норм поведения, а
также православной церкви.
Выясняя чем отличается «болгарская модель от греческой, эллин-
ской», Гачев предлагает следующую схему: «Для обоих миров — ТЕЛО
ЧЕЛОВЕКА — всепринцип. Но для Эллады тело — на взгляд, на вид-
идею; форма и образ внешние: пропорции, эстетика на ощупь, осязание
скульптуры и проч. — подход извне тела. А вот во болгарстве ТЕЛО ИЗ-
НУТРИ, ТЕЛО-УТРОБА, ЖИВОТ = ЖИЗНЬ, из самочувствия внутрен-
них органов критерий бытия берется (а жители Эллады вообще-то ели
что-нибудь, как поддерживали жизненные силы?— С.М.). Потому и те-
лом может быть неказист человечек на вид и форму — от этого ни он, ни
родные не страдают. А вот чтоб внутри все в порядке и уютно, и вкусно,
и сладко… "Лаф" — персидско-турецкое слово во болгарстве, означает
"разговор", "беседу", "молву", "слух", "сказку" — и есть одна из сластей-
радостей жизни: собраться на "лаф-моабет" (застолье. — С.М.) — и про-
говорить, потрепаться, обсудить, что попадется, — и так провести время,
кейфуя в беседе дружеской, застольной».
В продолжение темы и для характеристики болгар интересен и сю-
жет об отсутствии сидений, например, в пивных — это «ужас для болга-
рина, для которого первое слово «Сядай, бе!» и кто так об уюте задницы
хлопочет». По этому поводу Гачев «как-то сострил, попав на конгресс по
болгарскому дизайну: что это конгресс по болгарскому "гызайну" (от
слова "гъз" — зад), ибо более всего там сидели за кофе и вершили "лаф-
моабет" — и все интерьеры соответственно разрабатывали для радости
посидения…». Если принять, что умение создать атмосферу удоволь-
ствия в корчме от хорошего застолья в прекрасных интерьерах принад-
лежит исключительно болгарам, тогда следует признать и первенство
болгар в ресторанном маркетинге, менеджменте и т.д. Во-первых, турки
(и не только они) вряд ли согласятся с такой постановкой вопроса. Во-
вторых, не следует забывать, что для «лаф-моабета» болгары (за исклю-
чением немногочисленной элиты) могли собираться преимущественно
зимой, когда земледелие отдыхало от себя и от людей, а те от него.
Ученый считает, что для болгар и Болгарии естественны «кривые, —
гонийные линии жизни и природы. А именно они — значащи в Болгарии:
шары, круги, дуги, неправильности всякого рода. Города и села имену-
ются: «Котел», «Широкая лука», свиться в округлость тела, живота, за-
пахнуться в непрозрачность, невидаль и таинство склонен болгарин, а не
распахнуться и разложиться-расправиться на ровной плоскости ясно-
сти». И чем перекрученнее — тем домашнее. И в поселениях — "махалла",
гроздь домов и дворов, Бог весть как расположенных, — вот это тут живо
и натурально и сердечно!..». В данном случае следует отметить два
момента. Первое — соглашаясь с Гачевым в том, что определенная замкнутость болгарам действительно присуща (в XIX в. это отмечали
практически все российские собиратели фольклора), считаем нужным
заметить, что подобная скрытность при общении с чужими людьми, а
тем более с иностранцами вполне естественна и закономерна для всех
других народов. Поэтому вряд ли стоило выделять эту черту характера
как присущую исключительно болгарам. Второе — вызывает возражение
и тезис автора относительно скрученности («свиться») и нежелания
(выделено мною. — С.М.) «распахнуться на плоскости», что вряд ли отве-
чает реальному положению вещей. Именно природный ландшафт в
первую очередь диктовал условия застройки местности, например,
В.Тырново на склонах горы или Пловдив — на семи холмах, а «запахну-
тость» домостроений проистекала из традиций архитектуры, считаю-
щейся с нормами природы и из соображений обеспечения большей (или
хоть какой-то) безопасности в условиях османского произвола. Читая
произвольные построения Гачева, вспоминаются слова Уинстона Чер-
чилля, который сказал примерно следующее: сначала мы строим, а по-
том уже в зависимости от ситуации объясняем, почему построили имен-
но так, а не иначе. Болгары строили рационально — так, как им было
удобно, а Гачев в очередной раз изложил нам свою версию, вписываю-
щуюся в именно его образ, а не в реальный образ болгар и Болгарии.
Приведенных примеров, думается, достаточно, чтобы понять несо-
вершенство предлагаемых нам, по признанию самого Гачева, «субъек-
тивных образов». Сознавая это, он просит не осуждать его: «Воля у
меня — совершенно добрая: понять каждый народ и его образ мира как
равноценность и незаменимость и описать так, чтобы каждый возлюбил
в другом — его непохожесть… Народы — как инструменты в симфониче-
ском оркестре человечества: скрипка, фагот, арфа, труба — все разные, и
все — музыка».
Изучая значение гор в истории мировой цивилизации исследовате-
ли обращают внимание на то, что имеются различные гипотезы и пред-
положения о роли вертикальной горной системы в выпрямлении чело-
века, об особом социально-психологическом типе и взаимоотношениях
людей, о формах правления в горных сообществах и многих иных ас-
пектах горных регионов, но полностью они не изучены, как и целый ряд
других проблем. Похожая ситуация наблюдается и в исследовании роли
горной среды в историко-философском и культурологическом плане.
Здесь также много лакун, или, если следовать горной тематике, недостаточно изученных ущелий, каньонов и вершин. Не исключено, что
оригинальные исследования Г.Д. Гачева, при всех недоработках, могут
приоткрыть завесу над одним из возможных путей дальнейшего разви-
тия науки монтологии (иначе — гороведение, орология), предметом ко-
торой являются все природные, социальные, политические, экономиче-
ские, культурные и экологические проблемы горных территорий.

Муртузалиев Сергей Ибрагимович, доктор исторических наук, профессор, ведущий
научный сотрудник Института всеобщей истории РАН