В Государственном музее Л.Н.Толстого состоялась презентация книги Леоноры Николаевны Москаленко (Хаджи-Мурат) «Непридуманная сага. Рассказы о родословии и истории семьи».

В мероприятии приняли участие близкие друзья и родственники автора книги, представители дагестанской диаспоры, ученые и общественные деятели.

После вступительного слова директора ГМТ С.А.Архангелова с приветствием выступил Никита Шангин, сын автора презентуемой книги, профессор Московского архитектурного института, член Союза архитекторов России, Почётный архитектор Госстроя РФ, участник телеигры «Что? Где? Когда?». В течение семи лет работал в «Моспроекте-2» в области реставрации, в частности, по исторической застройке Замоскворечья и реконструкции Большого театра. Он помянул добрым словом мужа Леоноры Николаевны, Геннадия Владимировича Москаленко, не дожившего до издания книги, который был и первым помощником в работе над ней, и первым ее читателем и критиком.

После просмотра видеофрагмента фильма И.Пырьева «Свинарка и пастух», песни «Друга я никогда не забуду, если с ним повстречался в Москве…», перешли к фото молодых Уммы Муратовны Хаджи-Мурат и Николая Петровича Белова.
Леонора Николаевна прочла фрагмент из книги: «… Вот таким же образом в водовороте студенческой жизни в 20-х годах прошлого века встретились мои родители. Мама — Умма Хаджи-Мурат — приехала в Москву из далекого горного селения Хунзах в Дагестане и училась на медицинском факультете Московского университета. Папа Николай Белов — из маленького поселка Тюрмеровка на Владимирской земле, учился в Высшем техническом училище им. Баумана. Они подружились, полюбили друг друга и прожили вместе долгие 60 лет. Но это была уже не киносказочка, а реальная жизнь. Если бы можно было снять "энергограмму" их совместной жизни, то получилась бы живописная кривая из череды подъемов, падений и коротких ровных участков.
Познакомились они так: в одной группе с мамой училась студентка Клава Белова. Она была замужем и жила в Москве в большом доме на Сретенском бульваре (бывший дом страхового общества «Россия») с мужем, приветливым, интеллигентным Александром Сергеевичем Розиным. Они занимали большую, светлую комнату в огромной коммунальной квартире. Александр Сергеевич был много старше своей второй, молоденькой, хорошенькой жены, обожал и баловал ее. К ним в дом часто приходили Клавочкины подружки — Уммочка (моя будущая мама) и Маруся. Девушки вместе занимались, помогали Клавочке осваивать премудрости изучаемых предметов, а Александр Сергеевич кормил их вкусным обедом или ужином (сам готовил). Уммочка и Маруся очень любили этот гостеприимный дом. Однажды в их присутствии забежал к Клавочке ее брат Николай (мой будущий папа). Папа так комментировал эту встречу: "Вхожу и вижу: сидит такая чернобровая с косой и улыбается. Сразу подумал: эта будет моя!" А мама говорила: "Разве можно было устоять под взглядом этих пронзительных голубых глаз!" Много-много лет спустя в чудом сохранившемся папином письме к маме я прочла такие строки: "…Все как-то прошло и пролетело, как вихрь, налетевший на нас и сорвавший все листья красоты и молодости… Остались лишь воспоминания, как в день июньский да солнечно ясный лазили мы на колокольню в Новодевичьем монастыре и под дуновением легкого летнего ветерка пели нам колокола про любовь и счастье… Это было так давно… Порой думаешь: да было ли все это…" И далее: "…Стоит там (речь идет об улице Кропоткина, ныне Пречистенке) домик двухэтажный (там жил папа у своей сестры Евдокии Петровны в студенческие годы), и смотрит первый этаж окнами на улицу и во двор… Те два окошка, которые смотрят на улицу, ты всегда искала, проезжая с медфака к себе, на улицу Горького, а возвратившись после каникул из Дагестана, ты появлялась поздним вечером в окне со двора… Вечер был тихий, теплый, и я чертил свою учебную работу, но с появлением твоим все шло прахом и были лишь любовь и счастье безмерные…"

Их любовь цвела на Девичьем поле (это район Б. Пироговской улицы и Новодевичьего монастыря). Там они встречались, там они гуляли. Трудно себе представить более несхожих друг с другом людей, какими были мои родители. Характер, привычки, взгляды, менталитет — ничего общего. Но судьба соединила эти два таких разных экземпляра человеческой породы!..»

После этого ведущий вечера отметил, что в данном случае роли распределились наоборот: пастухом — горячим горцем был русский парень из самой сердцевины Руси, а свинаркой (в кавычках, поскольку у исламских народов никаких свинарок быть не может) оказалась горянка из высокогорного дагестанского аула. И для дагестанской девушки в те годы уехать учиться в Москву, да еще и выйти замуж за русского, что и по нашим временам редкость, — это был поступок с большой буквы. Но отваги ей было не занимать, поскольку она была внучкой народного героя Дагестана, наиба аварского Хаджи-Мурата, о котором Лев Николаевич Толстой написал знаменитую повесть.

Вечер продолжили исполнением песен Жаруллаха Абдуллаевича Ашуева, доктора медицинских наук, профессора, на аварском и лакском языках. Под пение показывали слайд-шоу видов горного Дагестана и памятника герою повести Толстого «Хаджи-Мурат» на Хунзахском плато.

После выступления всех желающих Леонора Николаевна прочла следующий отрывок из книги: «…Если глубже вглядеться в психологический портрет Хаджи-Мурата, то не найти там никаких других оснований для последнего побега, кроме как тщательно обдуманного и твердого решения попытаться вернуть себе свободу действий. Пребывание в неопределенности и бездействии было просто несовместимо с его личностью. Хаджи-Мурат не был ни политиком, ни стратегом и тем более придворным политиканом и интриганом. Он воевал конкретно за свою свободу, за свою семью, за свою отчизну — Аварию — и просто потому, что был воином по призванию. Вряд ли его голову посещали мысли о глобальных целях национально-освободительного движения народов Кавказа против имперской экспансии царской России или о задачах образования единого сильного мусульманского государства — имамата — на всей территории Кавказа. Он не стремился к большой власти, не вынашивал далеко идущих планов ее захвата, хотя неоднократно такие возможности у него были. Достаточно вспомнить период безвластия в Аварии или чуть не разразившееся вооруженное столкновение его с Шамилем перед опалой. Известно, что тогда командующий русскими войсками князь Аргутинский-Долгорукий, воспользовавшись их ссорой, предложил Хаджи-Мурату помощь против Шамиля, от которой он отказался. А ведь так просто было бы ею воспользоваться и никуда потом не бежать! Благодаря своей славе и авторитету он вполне мог получить массовую поддержку в борьбе с Шамилем: далеко не весь Дагестан жаловал Шамиля. Злонамеренным предателем Хаджи-Мурат никогда не был. Предавали его, а не он. Он только защищался. Хаджи-Мурат с честью управлял Аварией, а его обвинили в несовершенных грехах и предали. Он с честью служил Шамилю, и тот его тоже предал. Перешел к русским и предложил свою помощь, но скоро понял, что ему опять не верят и не помогут. Горцы Кавказа не терпят оскорблений, унижений, предательства и мстят. Согласно адатам, самым страшным испытанием, страшнее смерти, был позор. Таким всегда был их менталитет…».

Ведущий Никита Шангин продолжил: «В этом отрывке Леонора Николаевна упоминает о том, что Хаджи-Мурат с честью управлял Аварией, а его предали. Предан он был Ахмед-ханом Мехтулинским. Хана назначили официальным правителем Аварии русские. Поскольку, хотя Хаджи-Мурат и руководил ополчением, отразившим натиск Шамиля, и пользовался огромной популярностью и авторитетом среди своих соотечественников, он не принадлежал к родовой аристократии и по тогдашним понятиям не мог возглавлять местную администрацию. Но народ все равно любил его, а не хана. И тот, завидуя, клеветал на него русскому командованию. А когда доносы не возымели действия, сам арестовал Хаджи-Мурата и несколько дней глумился над ним, привязав к орудию. Джигиту ничего не оставалось, как бежать к Шамилю. А куда еще? И хотя русские гарантировали Хаджи-Мурату справедливый суд, он ответил, что посчитаться с Мехтулинским через них он не сможет, а смыть позор местью для него выше, чем их справедливость. Таковы законы гор. Но в этой роковой для Хаджи-Мурата истории есть еще один момент. У Ахмед-хана была молодая красавица-жена Нох-Беке. И как знать, не была ли одной из причин ненависти хана к молодому офицеру-джигиту его тайная ревность».

© Л. Николаевна
Презентация книги

 

Далее продолжила Леонора Николаевна, она прочла отрывок из книги: «…Хаджи-Мурат участвовал в 12 крупных сражениях и многочисленных набегах и рейдах. Надо сказать, что частенько Хаджи-Мурат действовал исключительно по своей собственной инициативе, не согласовывая свои действия с Шамилем. Именно таким был его знаменитый молниеносный набег на селение Дженгутай с целью отомстить уже умершему своему врагу Ахмед-хану Мехтулинскому, из-за козней которого вынужден был бежать к Шамилю, и выкрасть ханшу. В хорошо укрепленном Дженгутае жила вдова Ахмед-хана с детьми. Не давая опомниться совсем не ожидавшему нападения местному гарнизону, Хаджи-Мурат с несколькими мюридами проник в хорошо охраняемый дом. В одной из комнат обнаружили ханшу и при ней двух женщин. Это были Фатима, горянка из Хунзаха (по одной из версий, именно она помогла проникнуть в дом), и еще какая-то необъятная толстуха, возможно, служанка. Ханшу и Фатиму схватили, толстуху отпихнули (на коня не взгромоздишь такую), попутно прихватили кое-что из вещей и ускакали, вызвав запоздалый переполох. Бойцы Хаджи-Мурата горько сетовали потом, что им не удалось вдоволь поживиться ханским добром: спешили. Украденную ханшу Хаджи-Мурат поселил недалеко от своего дома, на хуторе Хини, и частенько ее навещал, намереваясь сделать своей женой: Нох-Бике была еще довольно молода и привлекательна. Однако снисхождения к своей персоне с ее стороны он так и не добился, она лишь просила отпустить ее к детям. По настоянию Шамиля он отдал ее за выкуп родственникам».

© С. Макеева
В музее Л.Н.Толстого презентовали книгу Леоноры Москаленко о Хаджи-Мурате

Вечер продолжили исполнением романсов.
После этого Никита Шангин отметил, что о личной жизни аварского наиба мы знаем немного, но известно, что в первом браке, с грузинской пленной Дарижой, у него родился сын Гулла. Во втором его браке, с чеченкой Сану, родилось шестеро детей. И, очевидно, это была большая любовь. «Говорят, что после гибели Хаджи-Мурата Сану сложила плач по своему мужу, где она пела, что подлые шакалы растерзали ее гордого сокола. Очень точный образ. Вот от этой гордой женщины и тянется наша русская веточка потомков Хаджи-Мурата. Их последний сын Хаджи-Мурат — младший родился в год гибели своего отца, в 1852 году, в жутких условиях, в яме, куда Шамиль бросил семью аварского наиба, взяв ее в заложники»… «Впоследствии он стал офицером русской армии, служил в Дикой дивизии и конвое Его Императорского Величества. Был трижды женат. Последняя его жена, Зульхижат Хизроева, родила в 1905 году единственную дочь, Умму Хаир: она- то и стала мамой Леоноры Николаевны и нашей бабушкой Уммой Муратовной. А для Дагестана она стала первой женщиной-врачом». В подтверждение этому прочли текст из книги: «Причем врачом она была от Бога: ни одного неточного диагноза за всю жизнь. Были случаи, когда она по телефону ставила диагноз, отличный от того, что ставил врач, осматривавший пациента, и ее диагноз оказывался верным. Иногда она проявляла какую-то ну просто мистическую интуицию. Однажды у моей сестры Ксении поднялась температура, появились тошнота, рези в животе. Участковый врач говорит: отравление. К вечеру боль утихает. И тут приезжает наша Уммочка. А ей ничего не говорили. Жили мы тогда в Давыдково, по тем временам окраинный район Москвы. От метро пилить на переполненном автобусе. От автобуса по пустырю 500 метров. Зима, стужа, ветер, метель. И бабушка прибегает и говорит, что у вас что-то случилось. Осматривает сестру: прободной аппендицит, поэтому и симптомы исчезли. Телефонов нет, только автомат в 100 метрах на улице. Вызывает скорую, сама везет сестру в больницу. В приемном отделении хотят оставить девочку до утра — ничего ведь не болит. Бабушка добивается, чтобы вызвали дежурного хирурга. Тот, крепко обложив коновалов из приемного отделения, немедленно берет сестру на операционный стол. До утра она не дожила бы. Это лишь малая толика из того, что было только у меня на глазах…».

© С. Макеева
В музее Л.Н.Толстого презентовали книгу Леоноры Москаленко о Хаджи-Мурате

Леонора Николаевна продолжила: «…Насколько я знаю, мама в основном работала в клиниках и стационарах и очень не любила вести прием в поликлинике — там всегда подпирало время и скапливалась очередь, люди начинали нервничать, и она тоже. Она не могла быть поверхностной и тратила много времени на каждого больного, докапываясь до сути. А вот работа в диспансерном отделе ей очень нравилась. Здесь она имела возможность изучать своих больных досконально. Честолюбие и карьеризм, даже в малом, не были ей свойственны. Когда ее хотели представить к званию заслуженного врача, она отказалась: боялась, что увеличат общественные нагрузки или, не дай Бог, предложат какую-нибудь общественную должность, и некогда будет заниматься больными.

Очень тяготила ее писанина. О каждом своем пациенте она знала и помнила все и обычно старалась не тратить время на скрупулезные записи в истории болезни. Но когда подходило время годовых отчетов, тут ей приходилось туго: все записи надо было проверить, восстановить и привести в порядок, написать длиннющий отчет, просчитать статистику и так далее. И начинались ее страдания! Комната заваливалась кучей историй болезней, бумажными простынями таблиц, схем, графиков, электрокардиограммами и рентгеновскими снимками, листочками анализов и направлений. Среди этой кучи сидела мама, ворчала, стонала и… писала днем и ночью…

…С таким понятием, как "время", она не дружила. Время было для нее "безразмерным". Идти куда-то к определенному часу — для нее это напряг. Частенько опаздывала. Уммочка никогда не была пунктуальным службистом. Творческая, широкая натура! Временные и формальные служебные рамки ее напрягали, и она всячески старалась из них выскользнуть».
Ведущий дополнил, что особую роль в судьбе Уммы Муратовны сыграл выдающийся русский художник Евгений Евгеньевич Лансере. Работая над иллюстрациями к повести Толстого «Хаджи-Мурат», он в 1912 году долго жил в Хунзахе, в доме дедушки Уммы Муратовны по матери, георгиевского кавалера Исилява Хизроева. Умма Муратовна его хорошо помнила. Он был для нее первым человеком из другого мира. Она рассказывала, как порой в отсутствие художника пробовала взять кисть и помочь ему. Тот смеялся и мазал ее кистью по носу. Тогда же и был написан этот портрет, по сей день хранящийся в фондах ГМТ.

А настоящим ангелом-хранителем для Уммы Муратовны был ее дядя по матери, Магомет Мирза Хизроев, замечательный человек, один из организаторов советского Дагестана. Как сын георгиевского кавалера он получил высшее образование в Петербурге и уговорил Уммочкину маму отпустить ее с ним в Россию учиться. С ним она уехала сначала в Санкт-Петербург, а потом в Саратов. А в Саратове Уммочка оказалась в семье начальника и друга Магомета Мирзы, русского дворянина Федора Христофоровича Платонова.

Ф.Х.Платонов был внуком великого балетмейстера Мариуса Петита. Представляете, оказаться в этой образованнейшей, культурнейшей семье, где нашу горянку приняли как родную! В Саратове у Платоновых Умма Муратовна провела годы Первой мировой и Гражданской войн. И, по ее словам, это были самые счастливые годы ее жизни. Там она окончила гимназию и из диковатой горянки превратилась в интеллигентную, культурную барышню. Естественно, когда после Гражданской войны она вернулась на родину, в горы, ей там было неуютно.

Много лет спустя она жаловалась: «Я хочу верхом прокатиться, а мне говорят: платок надень и на мужчин не смотри». Тем не менее, будучи грамотной, она работала в местной администрации, организовывала детские дома и в 17 лет возглавляла детский дом для девочек-сирот — жертв Гражданской войны в тогдашней столице Дагестана Темир-хан-шуре. И одновременно она ухаживала за больной матерью. И только когда ее мамы не стало, она сделала все, чтобы уехать в Москву и учиться на врача.
В осуществлении этой мечты Умме Муратовне помог Джелал эд Дин Коркмасов — тогдашний руководитель советского Дагестана и родственник М.Хизроева. Но в этом проявился, конечно, и хаджи-муратовский характер нашей Уммы Муратовны. О том, что отваги Умме было не занимать, говорит, например, такая деталь: дома хранится фото академика Николая Вавилова с его дарственной надписью.

© Л. Николаевна
В музее Толстого презентовали книгу о Хаджи - Мурате

 

Ведущий продолжает: «В 1938 году он отдыхал в дагестанском Гунибе в санатории, где Умма Муратовна была главным врачом. Долгое время по молодости я не придавал значения этой фотографии. А потом дошло. Вы представляете, что значило в те годы хранить дома фото врага народа! И надо сказать, что фотографии и многих других врагов народа бабушка не только сохраняла, но и никогда не прятала. У нее открыто висел портрет Джелал эд Дина Коркмасова, расстрелянного в 1937 году. А когда было раздуто дело врачей, она просто демонстративно, на видном месте держала фотоальбом своих учителей, объявленных врачами-убийцами. Умма Муратовна никогда не скрывала уважительного отношения к этим людям и прямо говорила, что не верит в их виновность. В самый разгар репрессий, в 1938 году, бабушка открыто выступила в защиту наркома здравоохранения Дагестана Григория Кумаритова. Тогда часто, прежде чем арестовать человека, устраивали отвратительные спектакли его общественного осуждения. И вот на таком собрании Умма Муратовна выступила так, что сломала весь его инквизиторский сценарий. После нее и другие порядочные люди перестали отмалчиваться. Кумаритова удалось спасти. Правда, самой бабушке Умме тогда пришлось хватать маму в охапку и уносить из Дагестана ноги.

И еще бабушка никогда не кичилась своим знаменитым родством и нас к тому приучила. Она говорила, что заслуги Хаджи-Мурата — это его заслуги, а для нас быть его потомками — это только ответственность».

Далее Леонора Николаевна зачитала текст книги: «…Всю жизнь Уммочка говорила по-русски с заметным кавказским акцентом. Но мы его не замечали. Было забавно и мило, когда она постоянно путала мужской и женский род, поскольку в ее родном языке родов нет. Акцент мы заметили только тогда, когда услышали ее голос по радио. В начале 1980-х годов о ней было сделано несколько радиопередач и запись на пластинке в "Кругозоре". Некоторые слова она упорно произносила на свой лад. Вместо "яблоки" говорила "яблуки". Вместо ь на конце слов в единственном числе произносила и — "сырости", "гадости". Компьютер упорно называла "компутером".

По своей сути и духовному складу мама была глубоко религиозна. Но ее жизнь прошла в эпоху, когда в нашей стране царствовал воинствующий атеизм. Никаких обсуждений и разговоров религиозного или антирелигиозного толка в нашей семье не велось. И мне тем более по этому поводу ничего не внушали, как говорится, ни за, ни против. Но я знала, что Уммочка любила иногда зайти в церковь (православную!), поставить свечки, помянуть ушедших, подумать о ближних. Я посмеивалась над ней: как это она, мусульманка, идет в православную церковь? Кощунство! "Неправда, — отвечала мне мама. — Бог для всех один". Как-то внук Никита в детстве спросил ее: "Умма, а Бог в самом деле есть?" — "Да, есть", — ответила она.
Вот такая она была — моя мама Уммочка: добрая, незлобивая, с ясным, рациональным взглядом на жизнь, мудрая, умеющая любить и прощать…»

Никита Шангин добавил, что в свое время Умма Муратовна нарушила все мыслимые горские традиции — адаты, и далеко не все родственники смирились с ее замужеством. «Один из них считал своим долгом убить ее, смыв тем самым позор рода. Но делать этого не хотел и просил предупредить племянницу, чтобы в Хунзахе она не появлялась. Да и времена уже менялись. Но в конечном счете, я думаю, легендарный дед Уммы Муратовны гордился бы своей внучкой. Прожив всю сознательную жизнь в России, бабушка Умма никогда не теряла душевной и родственной связи со своей родиной. И чувство этой связи она передала нам….»
«Бабушка Умма бесконечно любила народные дагестанские песни и баллады, прекрасную аварскую поэзию, которую читала и в оригинале, и в русских переводах, и, даже в преклонном возрасте, с азартом танцевала лезгинку. И конечно, сегодня мы никак не можем обойтись без лезгинки».

Далее он начал рассказ о своих русских истоках и о том, что в книге говорится о многих человеческих судьбах, и что по этому показателю книгу можно сравнить если не с «Войной и миром», то уж точно с произведением «Годы. Люди. Жизнь» И.Эренбурга. Рассказы сопровождались фотосюжетами и музыкальными номерами.

© Л. Николаевна
Презентация книги

В завершение мероприятия ведущий поблагодарил всех, кто помог осуществить презентацию книги и принял в ней участие. «Прежде всего мы благодарим музей Л.Н.Толстого, его директора Сергея Александровича Архангелова и сотрудника музея Недбальскую Елену Юрьевну, непосредственно организовывавшую наш вечер. Наша особая благодарность Гришковской Евгении Михайловне, Сакинат Хархаровой-Маккаевой, буквально в последний момент обеспечившей музыкальные номера, представляющие Дагестан. И огромное спасибо Сергею Шамину, подготовившему замечательный видеоряд для презентации».

© Л. Николаевна
Презентация книги